хотя одна наша знакомая* - великолепная музыкантша, была в восторге. В польский театр ходить не хочется, синемы страшно тут нелепые, все пятиактные мелодрамы...

Решили с Володей после праздников приняться за исследование здешней университетской библиотеки, а то стыд и срам, ни разу даже там не были. Без чего мы прямо тут голодаем - это без беллетристики. Володя чуть не наизусть выучил Надсона и Некра- сова, разрозненный томик Анны Карениной перечитывается в сотый раз. Мы беллетристику нашу (ничтожную часть того, что было в Питере) оставили в Париже, а тут негде достать русской книжки. Иногда с завистью читаем объявления букинистов о 28 томах Успенского, 10 томах Пушкина и пр. и пр.

Володя что-то стал, как нарочно, большим «беллетристом». И националист отчаянный. На польских художников его калачом не заманишь, а подобрал, напр., у знакомых выброшенный ими каталог Третьяковской галереи и погружался в него неоднократно.

Все мы здоровы. Володя каждый день берет холодный душ, ходит гулять, и бессонниц нет у него. Продолжает хвалить здешнее болото. Мама прихварывает, то флюс, то кашель. Очень она кланяется. Письмо Маняши получила, но она так намазала по обыкновению, что я ничего не поняла. Пусть пишет почаще. Крепко, крепко ее обнимаю, ее и Вас, желаю здоровья и всего лучшего. Ну, еще раз целую.

Ваша Надя.

Крепко целую тебя, моя дорогая, и желаю бодрости и здоровья. Большущий привет Маняше (писал ей на днях) и Анюте, которая, верно, у вас.

Твой В. У.